Плохие изобретения в области терминологии

Завершив разговор о новых и полезных словах, нельзя не остановиться на словах ненужных или неправильно используемых, которых особенно много появляется последнее время, часто из терминологий отдельных областей знаний.
Слово термин происходит от латинского Terminus – имени древнеримского бога, одного из воплощения Юпитера, который считался покровителем границ и межевых знаков. Поэтому оно подразумевает ограниченность, обособленность использования понятия. Бернард Шоу в свое время с присущим ему остроумием определял терминологию как «заговор посвященных», подчеркивая тем самым замкнутый, ограниченный круг распространения специальной лексики, которая доступна лишь избранным, посвященным в ту или иную научную область.

Правильное и обоснованное использование терминов во всех областях науки и техники приносит только пользу. Важность этой темы подчеркивается огромным количеством высказываний великих ученых, которые я не могу не привести (см. Приложение 5). Особенно важно уместное использование слов в области интеллектуальной собственности, где распространение знаний во многом ограничивается не сложностью вопроса, а специальной терминологией, которой пользуются патентоведы и каковая, увы, непонятна большинству изобретателей.
На протяжении многих лет на мой вопрос изобретателям, имеющим неплохие изобретения и нуждающимся в их защите, почему они не патентуют свои решения, неизменно следовал ответ, что они когда-то общались с патентоведами и поняли, что это очень сложная и скучная работа. То есть изобретатели и изобретения у нас есть, а вот патентовать их мало кто хочет. Конечно, существуют и другие причины этого, но решение многих из них потребует вмешательства государства и бюджетных затрат, а в нашем случае потребуется только корректировка терминологии.
Этой главой я попытаюсь пошатнуть миф, который, пользуясь сложной терминологией, изобрели патентные работники некоторых юридических фирм и который заключается в том, что только эти работники являются последней надеждой изобретателя и только они смогут оформить для него заявку на изобретение. Такой подход на профессиональном языке упомянутых работников называется «создание бури в голове у клиента».
В этой главе я также коснусь и некоторых новомодных слов, которые еще не вполне определили свое место в русском языке, а некоторые, надеюсь, никогда его и не найдут. Эти слова часто вносят путаницу в решение различных задач. Приведу также примеры наиболее вредных, на мой взгляд, сочетаний слов. Владимир Солоухин писал: «Появление в языке большого количества новых слов, научных терминов, в том числе и пришедших из других языков, – процесс закономерный и неизбежный. Но это не значит, что эти слова должны засорять нашу речь, устную и письменную, равно как не должны засорять неграмотные и невежественные искажения уже существующих исконных слов» [2].
Я не встречал еще разных людей, давших одно и то же определение слову инновация. Представьте себе, собралось 10 человек, договорились делать совместную инновацию, разошлись, сделали свои части, стали их собирать и получилось «лоскутное одеяло». Если можно, то необходимо заменять это слово более определенным понятием. А то у нас часто и идею, и изобретение, и макет, и модернизацию оборудования, и новый подход к решению задач, и многое другое называют инновацией.
Понятие ноу-хау употребляется к месту и не к месту даже специалистами. Согласно ст. 1465 четвертой части Гражданского кодекса, ноу-хау и секрет производства стали синонимами. Причем ноу-хау должно иметь действительную или потенциальную коммерческую ценность и относительно нее должен быть введен режим коммерческой тайны. А еще пять лет назад некоторые правоведы считали, что понятие ноу-хау возникает только при продаже секрета производства [3].
А в настоящее время многие горе-изобретатели наловчились отчитываться ноу-хау, как объектом интеллектуальной собственности за много миллионов израсходованных бюджетных средств. Написали 10 слов, положили их в конверт, издали приказ по предприятию, убрали конверт в сейф и сказали, что эта спрятанная бумажка и есть ноу-хау. Не нужно ничего изобретать, заявку на изобретение писать не надо, отстаивать ее в Федеральном институте промышленной собственности тоже не понадобится. Одновременно часто можно услышать: «А у меня есть изобретение на ноу-хау. Вот как красивое заграничное слово сместило все понятия, хотя, по сути, защита интеллектуальной собственности посредством ноу-хау бывает иногда полезной.
Частенько звучит и такое: «А у меня есть еще изобретение на полезную модель». Это также стало любимым компонентом в отчетах по бюджетному финансированию из-за простоты получения на нее патента. Полезная модель, как объект интеллектуальной собственности, по определению изобретением не является, при экспертизе изобретательский уровень полезной модели не рассматривается, она в некотором роде похожа на рационализаторское предложение. Здесь я выступаю не против понятия и термина, а просто предупреждаю о необходимости его правильного использования и заодно хочу предостеречь: получив бюджетный миллиард рублей на разработку космического корабля, лучше не пытаться в качестве индикаторов проекта отчитываться не только ноу-хау, но и патентами на полезные модели – это выглядит несерьезно и даже очень подозрительно. Хотя существует вариант, при котором отчет полезной моделью смотрится естественно [4].
Сказанное было несколькими «камнями в огород изобретателей». Возвращаемся к патентоведам, любимое слово которых релевантный, практически всегда вводит в ступор изобретателей. Его часто, во всяком случае при общении, можно заменить на слова «похожий» или «одинаковый». Словосочетание и само громоздкое понятие «исключительное право на результаты интеллектуальной деятельности», которое уместно, например, в четвертой части Гражданского кодекса, не обязательно всегда использовать в разговоре или перед широкой аудиторией. Вместо него часто можно употребить слово патент или просто изобретение. И таких слов немало. Очень многие патентоведы отгородились от изобретателя эдаким ведомственным частоколом, в том числе из-за своей терминологии, и не всегда понимают его трудности, изложенные человеческим языком, а он их и подавно. А если посмотреть некоторые рекомендации работников ФИПСа, особенно относящиеся к патентоспособности изобретений, то получение патента видится неискушенному «технарю» задачей практически невыполнимой. И вдобавок, если кто-нибудь из старой патентной школы скажет начинающему изобретателю о том, что работу над технической идеей надо начинать с патентного поиска, то это уже полная потеря изобретателя для общества. Ведь набрав в поисковой системе несколько ключевых слов из своего технического решения, изобретатель найдет тысячи вариантов выполнения своей задачи и, скорее всего, займется чем-нибудь другим.
Теперь несколько слов о массовых мероприятиях. Большинство докладов на патентных конференций читаются, условно говоря, патентоведами для патентоведов, даже те, которые вроде бы адресованы непосредственно изобретателю. (Это же относится ко многим статьям по патентной тематике.) Я тридцать лет проработал в этой области и с трудом слушаю такие доклады из-за их перенасыщенности специфической терминологией. Что же будет с начинающим изобретателем, если он случайно окажется на такой конференции. Патентовать свои решения он, скорее всего, не будет. А темы докладов должны касаться не только использования патентов, но и создания изобретений (что, кстати, было бы полезно послушать и патентоведам). Ведь чтобы использовать изобретение, его надо сначала создать и защитить патентом, а с этим у нас уже длительное время очень плохо, и мы все более отстаем от ведущих стран в патентной защищенности отечественных разработок. В доказательство приведу немного статистики: на 1 млн населения в нашей стране получают патентов примерно в 2,5 раза меньше, чем в Австралии, и в 20 раз меньше, чем в Японии. Это можно объяснить недостаточным финансированием науки. Но есть и другая статистика, по которой на 1 млн долл. бюджетных ассигнований на науку в России получают всего 1,46 патента, в Беларуси – 3,15, а в Южной Корее уже – 4,6 патента. Эта статистика печальна вдвойне. По самым скромным подсчетам, ежегодное увеличение числа российских патентов, принадлежащих зарубежным заявителям по отношению к отечественным, составляет 20 % [5]. Но возвращаемся к терминологии.
Очень вредные слова, которыми часто начинаются многие выступления не только в патентной сфере, – как все вы, конечно, знаете. После их произнесения аудитория, демонстрируя свою эрудицию, обычно начинает кивать головами и докладчик, воодушевленный пониманием, без объяснения, для чего все это нужно, сразу показывает пути решения, часто даже слишком подробные. Причем и проблема бывает важная, и решение интересное, но оно не доходит до слушателя из-за такого представления материала. Занимаясь какой-то одной тематикой всю жизнь, многие часто считают ее самой важной и всем известной. На конференциях, разумеется, нет никакого смысла рассказывать о всей своей предшествующей жизни в этих областях. Достаточно сделать понятное вступление, заинтересовать аудиторию вашим решением проблемы, а подробнее ее можно изложить в журнальных статьях и при выступлении ссылаться на них в качестве развития темы для возможной самостоятельной работы слушателей. А бывает и такое, что некоторые докладчики, рассказывая о том, что сами никогда не делали, скрывают за сложной терминологией свою некомпетентность.
Еще очень вредное заключение: это всем давно известно. Когда начинающий изобретатель докладывает в аудитории о своем творческом достижении, какой-нибудь умник обязательно это скажет. Причем у этого умника, скорее всего, нет ни одного патента, и изобретательством он никогда не занимался. Чтобы доказать известность или обратное в отношении всего лишь одного технического решения, иногда нужны годы и сотни тысяч долларов на оплату юристов. В докладе Дж. Бардмессера на практической конференции «Патенты 2010», который назывался «Как из-за одного слова в патенте потерять 1 000 000 000 долларов», приведен пример длительной патентной тяжбы по поводу трактовки буквально одного слова и реальной потери именно этой суммы. Конечно, практически каждый отличительный признак любого изобретения уже кем-то использовался, тем не менее патенты продолжают выдавать, и будут это делать, так как помимо отличительных признаков, еще важны их сочетания друг с другом и технические эффекты, которые от этого возникают.
Говоря о терминологии, нельзя не упомянуть еще несколько слов, которым некоторые инноваторы пытаются найти новые применения, подменяя ими устоявшиеся понятия, не только в изобретательстве, но и в других областях. Первенствует здесь менеджер. Manager в английском языке имеет вполне определенные значения, такие как: управляющий, заведующий, директор и хозяин. У нас менеджерами стали все: от Чубайса со Сталиным до выпускницы десятого класса в фирме из трех человек. Видимо, секретарше приятнее и престижнее называться офис-менеджером, а продавцу – менеджером по продажам.
Следующие распространенные понятия идут – дизайнер и дизайн. Эти слова у нас существуют не один десяток лет применительно, в первую очередь к ландшафту, одежде, интерьеру. Причем с однозначными определениями, такими как: ландшафтный дизайнер, дизайнер одежды и дизайнер по интерьерам. Но не так давно эти модные слова проникли и в технику, причем дизайнерами стали называть и изобретателей, и проектировщиков, и конструкторов, и чертежников; и не только в механике, где все-таки присутствует внешняя форма объекта, но и в микроэлектронике, где расположение элементов видно только под микроскопом. Одновременно под дизайном уже подразумевается и замысел, и изобретение, и конструкция, и чертеж, и реализация замысла, и эти самые расположения элементов в микросхеме. Даже в нанотехнологию проникло это слово. Последняя моя находка: «химический дизайн магнитных нанокомпозитов в твердофазных нанореакторах» [6]. Действительно, в английском языке у слов designer и design есть перечисленные значения, но из-за их множественности употреблять эти слова, по моему мнению, надо очень осторожно.
Я долгое время пытался понять смысл замены однозначных русских, более точных понятий такими размытыми терминами. Рискну выразить свое предположение. Все чаще в средствах массовой информации при катастрофах на электростанциях, при несостоявшихся пусках ракет, при сорвавшихся военных контрактах говорится о низком уровне менеджмента, то есть руководства. Говорится также о том, что толпы менеджеров заменили советы главных конструкторов и взяли на себя решение вопросов, в которых ничего не понимают. О том, что специалисты кооперируемых предприятий могут начать решать технические вопросы, только пробившись через их оборону. Причем это отмечают даже специально созданные по разбору катастроф государственные комиссии. Что эти менеджеры освоили, так это «распил» бюджета. Вот они-то в этом качестве, наиболее полно и соответствуют шестому значению слова manager в английском языке – интриган. Они как раз и объединили всех специалистов: изобретателей, разработчиков, конструкторов под таким весьма легкомысленным (для науки) определением, как дизайнер, в надежде поднять свою значимость в глазах окружающих, в том числе и высшего руководства, которое и само часто раньше, до занятия высокими технологиями, что-то перепродавало. То есть, было спекулянтами, используя старую советскую терминологию. «Ну, был совет конструкторов, ну, не создавать же совет дизайнеров!» – слышен мотив в хитрых речах отечественных менеджеров. Чего ж удивляться, что дизайны под руководством этих менеджеров с их ноу-хау и не летают, и тонут, и взрываются в неположенных местах? Приведу на эту тему также цитату известного российского философа и ученого Б.Б. Леонтьева: «К сожалению, у нас «эффективных менеджеров», ничего не создавших, кроме, в лучшем случае, своего малого предприятия, вдруг по непонятным соображениям ставят во главе крупных предприятий и корпораций, ранее незнакомых им отраслей, суть технологий которых эти менеджеры с трудом представляют. В результате мы получаем огромные бюджетные потери без позитивных итогов, а также имеем нескончаемую серию аварий и катастроф, подобных Саяно-Шушенской» [7]. В этой же статье при анализе американской практики он пишет: «Американцы во всех сферах деятельности имеют иную кадровую политику. В отличие от россиян, они продвигают только лиц с положительным опытом в конкретной области. …Американцы генетически не воспринимают лиц, не имеющих конкретного опыта в конкретной сфере деятельности». Вот так терминология смыкается с действительностью.
Но вернемся к чистой терминологии. Даже само понятие нано-технология не избежало участи подмены и путаницы значений благодаря горе-менеджерам, которые ломанулись в нее, расталкивая толпу страждущих локтями. Например, в определении нанотехнологии по официальным документам США присутствует слово control, которое эти менеджеры часто переводят дословно, в результате чего у них получается «контроль материи в диапазоне от 1 до 100 нм». Забывая, что в английском языке у слова control имеется много значений: и управление, и регулировка, и влияние, и воздействие, и проверка, и контроль, и оперирование.
Любопытный термин недавно я услышал от работника Роснано: он представился ассоциатом. Должность эта существует у нас в банках. Но чем же занимается сей ассоциат в Роснано? То ли он компаньон, то ли младший член корпорации, то ли член-корреспондент научного общества, то ли связывает кого с кем (все это английские значения этого слова), то ли «химией» какой занимается, согласно этому определению, используемому еще Менделеевым для связанных однородных элементов. Была такая популярная песня в 1990-е годы: «Скованные одной цепью, связанные одной целью». А если этот человек обладает еще с рождения ассоциативным мышлением в области, близкой к наноиндустрии, и по аналогии с банковским «коллегой» выстраивает самостоятельные финансовые модели, а в Роснано они о-го-го какие, то ему просто цены нет и срочно надо выделять дополнительный бюджет на повышение его зарплаты.
Спорно безудержное распространение слов платформа и кластер на все области науки и техники, слишком много у них значений. Стартап часто вводит в заблуждение слушателей и читателей, ведь под этим часто подразумевают и новое предприятие, и новый проект, и даже изобретение. Контентом с чувством глубокого удовлетворения многие сейчас стали называть и содержание, и суть, и объем, и вместимость. В богатом русском языке это разные понятия, попробуй догадаться, что они хотели сказать. Кстати, и само чувство глубокого удовлетворения можно перевести как content. Считаю необоснованным, во всяком случае в технике, использование слов: бонус, тренд, мейнстрим, дорожная карта при наличии уже имеющихся и привычных: премия, тенденция, основное направление и план действия. Считаю вредным использование и таких слов, как хедлайнер, бекграунд, драйв, месседж, кстати, имеющих множественные английские значения. Слово ресечер уже входит в кадровые службы и иногда заменяет кадровика, но самое неприятное, что оно начинает проникать и в науку, заменяя исследователя и исследования ресечем. Девелопмент из строительства, где он более-менее уместен, также переползает в науку, заменяя разработку и совсем уж неблаговидным звучанием разработчика. При том, что у него более 15 значений: от эволюции до фотоувеличения. Такие слова просто недопустимы в области изобретательства, так как при написании заявок на изобретения необходима особая определенность терминов. Вспомним того же Бардмессера.
Мы уже подходим к тому, что скоро услышим фразу: «Под руководством наших менеджеров ресечерами был проведен ресеч, на основании которого девелоперы осуществили девелопмент, после чего дизайнеры создали дизайн с дивайсом, которые были успешно отправлены на сателлит Марса, но приземлились то ли в Бразилии, то ли в Аргентине».
А недавно, когда я у одного видного патентного юриста попросил использовать материалы его публичного выступления для статьи в журнале, он захотел «посмотреть мою презентацию». Как потом выяснилось, его интересовала краткая информация о том, как я использую его материалы. Господа, надо ли сообщение, информацию, выступление, доклад, комментарии, отчет, анализ – все без разбору обзывать презентациями? Оставьте эти конкретные понятия в покое. И пусть у нас презентацией, например, будет называться представление обязательно нового, полезного, а главное, понятно и кратко изложенного материала. При этом основной материал: теория, исследование, оборудование, кинофильм и т. п. – должен быть позже доступен всем желающим.
В этой главе я не затронул использование специальных терминов в банковской и компьютерной областях, медицине и биологии, а также других разделах науки и техники, где тоже непостижимо вольготно заменяются понятные, обкатанные слова на малопонятные, заемные.
Ни в коем случае не считаю нужным отказываться от разумного заимствования иностранных слов, где они четче и лаконичнее русских выражают различные понятия или их вводят. А вот снобизм, лень и элементарное незнание русского языка, неуважение к нему не должны быть причиной засорения родной речи. Если взять любой словарь иностранных заимствований в русский язык, то можно убедиться, что прижились у нас только те слова, которые четче, короче, определеннее, ну или хотя бы красивее заменяют привычные понятия. Приведу несколько примеров из словаря заимствованных слов [8]. Это хорошие слова, которые могли бы занять место в предыдущей главе, но я их привожу здесь для оценочных характеристик. На 448 иностранных слов, нашедших свое место в русском языке на букву «А», только три слова имеют однозначные русские определения: архитектор (гр.) – зодчий, абсурд (лат.) – бессмыслица, аксиальный (лат.) – осевой. Остальные 445 слов имеют русские понятия, выражающиеся несколькими словами. Соответственно, эти 445 слов обоснованно занимают место в русском языке. Но если даже посмотреть на эти три слова, то абсурд короче бессмыслицы, а аксиальный не так часто и употребляется. И только архитектор частично вытеснил зодчего. На букву «Б» на 179 иностранных слов только слово банальный – имеет однозначный русский синоним заурядный. Остальные 178 слов вводят новые понятия проще и лаконичнее. При этом русских слов, для прижившихся иностранных терминов, иногда нужно даже очень много. Например, из привычной нам морской тематики: бриз – ветер, возникающий от неодинакового нагревания суши и моря, бора – сильный холодный ветер в приморских областях, дующий зимой со стороны склонов гор в сторону моря. На букву «В» из 89 слов, соответственно только одно: вульгарный используется наравне со словами пошлый, грубый. В группах слов других букв картина примерно та же. Только одно из 100 прижившихся иностранных слов имеет русский аналог, соизмеримый по размеру. Правда есть некоторые исключения. Квинтэссенция, часто употребляемое слово, произошло от латинского сочетания quinta essentia, что значит «пятая сущность», заменила у нас слова основа, сущность, главное. Русские синонимы короче, но уж как красиво звучит иностранное слово, да и появилась у него некая новизна понятия. В античной философии «пятая сущность» противопоставлялась четырем стихиям – земле, воде, огню и воздуху и была основой всего сущего [9]. Вот и употребляем мы это слово в смысле «самой главной сущности». Слово утрировать полностью соответствует русскому преувеличивать, но в настоящее время часто употребляется. Белинский возражал против этого слова, но оно осталось в языке, я думаю, из-за того, что оказалось чуть короче, легче произносится, да еще и звучит красиво. Таким образом, менее одного процента иностранных слов, имеющих русское понятие, выраженное одним словом, приживается в русском языке. Да и то, такие слова очень часто используются одновременно с русскими синонимами. Отсюда вывод: услышав новое иностранное слово в отношении существующего понятия, используя предложенные критерии (краткость и определенность), каждый может предположить, приживется ли это слово, и не засорять звуковую среду. Иностранные слова остаются в русском языке, во всяком случае так было до сих пор, если в этом имеется какой-то смысл. Эти же критерии: новизна, простота и целесообразность – являются основными для изобретений [5, 10, 11].
Подводя итог сказанному, я призываю не только патентных работников, но и всех специалистов во всех областях знаний не увеличивать в нашей жизни количество абсурда-бессмыслицы, говорить и писать как можно проще, использовать, по возможности, укоренившиеся и всем понятные термины и не усложнять понимание своей узкой области работникам смежных направлений. Ведь еще Амвросий Оптинский говорил: «Где просто – там ангелов со сто, а где мудрено, там ни одного» [12]. А научиться простоте изложения можно, например, у Пушкина, Лермонтова, Чехова. Полезно почитать Солженицына с его многообразием русского языка. И всегда надо помнить высказывание А.И. Герцена: «Нет мысли, которую нельзя было бы выразить просто и ясно».